05:58 

Перевод: Stunning and Cadaverous

DressTie
Зрение может стать причиной чтения
Stunning and Cadaverous (Stunning and Cadaverous )
Автор: rm
Переводчик: DressTie
Пейринг: Курт/Блейн
Рейтинг: PG-13
Размер: миди
Разрешение на перевод: отправлено
Саммари: AU. Блейн возвращается домой в Лайму, потому что его отец при смерти. Он впервые встречает Курта в «Лайма Бин», где случайно обливает его кофе. Выясняется, что Курт владелец похоронного бюро. Но на самом деле это далеко не самое странное.
Примечания автора: Название взято из песни группы «Freelance Whales».
Предупреждения: Здесь упоминается о смертях многих людей, включая мать Курта, Квинн и Бёрта. Отец Блейна также умирает в первой трети этой истории. Это не грустная история, но в определённое время она может оказаться для вас неподходящей, так что, пожалуйста, читайте её осторожно.
Блейн также упоминает о сексуальном опыте без согласия одного из партнёров. Упоминание краткое и без деталей, но вы должны знать о его присутствии в тексте.
И, наконец, крысы.

Представление о размерах занимаемого им пространства никогда не было у Блейна особенно чётким. Он невысокого роста и узок в талии достаточно, чтобы его плечи выглядели лучше, чем они есть на самом деле, так что ему просто никогда не приходило в голову, что он может стать преградой на чьем-то пути. Только, разумеется, это возможно, и настолько, что он даже не удивляется, когда, слишком оживлённо болтая с баристой, выбивает стакан кофе из чьих-то рук в «Лайма Бин». Это была тяжёлая неделя, и нет причины, по которой она не могла бы испортиться ещё сильнее таким невероятно глупым образом.
Бывший владелец кофе – ну, Блейн считает, что кофе по-прежнему принадлежит ему, так что правильнее будет называть его владельцем бывшего кофе – застыл, держа в вытянутой руке теперь пустой стакан, на котором больше нет крышки, и тихо шипит, глядя, как мокко стекает по рукаву очень, очень хорошо сидящего на нём пиджака.
– Мне так жаль! – Блейн, неловко жестикулируя, хватает салфетки, уже прекрасно понимая всю тщетность и грубость попыток стереть расползающееся пятно. Вдобавок ко всему, ему просто не верится, что парень должен был оказаться настолько сексуальным.
– Не случилось ничего, что не могла бы исправить химчистка, – высоким голосом отзывается парень, явно удерживаясь от более драматической реакции.
– Позволь мне хотя бы заплатить за неё и купить тебе другой…
– Гранд мокко без сахара. И всё нормально, у меня всё равно что-то вроде оптовой скидки в местных химчистках.
– Как тебе удалось её заполучить? – спрашивает Блейн, потому что очевидно у него какая-то мания завязывать светскую беседу о чём угодно и с кем угодно вне зависимости от неловкости момента.
Парень пытается стряхнуть кофе с кончиков пальцев, и Блейн наконец неловко передаёт ему салфетки.
– У меня своя погребальная контора, – говорит он, принимая их. – Так что если тебя кто-нибудь убьет за то, что ты облил его кофе с ног до головы, пусть твои родственники найдут меня, чтобы всё организовать.
– Серьёзно? – Блейн почти уверен, что так люди не шутят.
Парень немного наклоняет голову.
– Курт Хаммел, – представляется он, но протягивает руку только для того, чтобы забрать замену напитка у баристы. – Было приятно познакомиться, – Курт натянуто улыбается, – Даже если моему пиджаку так не кажется. Но, увы, меня ждёт труп, который нужно привести в порядок, так что я должен идти.
– Мм, хорошо, отлично. Меня зовут Блейн, кстати… Пока! – выкрикивает Блейн ему в спину, задаваясь вопросом, какого чёрта с ним не так. Потому что парень милый, но владеет похоронным бюро; а также, скорее всего, ненавидит его.
– Не обвари никого больше, – кричит Курт в ответ.
– Что ж, это было странно, – говорит Блейн баристе, которой явно уже хватило его болтовни и её последствий.
– Ты это начал. А мне теперь вытирать.

*

Спустя три дня Блейн налетает на Курта у автомата с кофе и горячим шоколадом в кафетерии городского госпиталя.
– Ты меня преследуешь? – легким тоном осведомляется Курт, едва взглянув на него и продолжая изучать действительно ужасный ассортимент. Ванильный капучино трудно рекомендовать в принципе, а если он из машины, находящейся в здании, которое по сути является разносчиком инфекций, то этот вариант становится почти невозможно рассматривать.
– Нет, на самом деле у моего отца рак, – говорит Блейн, также ужасаясь автомату, и закусывает губу.
– Ох, – поворачивается к нему Курт. – Соболезную.
Блейн пожимает плечами:
– Не надо. Сыновий долг. И он пока не умер.
– Звучит так, будто ты не особенно любишь своего отца, – говорит Курт, явно ощущая неловкость.
– Мы прекрасно обходились еженедельными 15-минутными разговорами по телефону, по большей части сосредоточенными на наших любимых спортивных командах.
– Ясно, – отвечает Курт, потому что надо что-то сказать. – На самом деле этот автомат вселяет в меня ужас.
– Да уж. Что ты здесь делаешь?
– В основном злюсь и жду труп.
Рот Блейна открывается, но оттуда ничего не выходит.
– Никто не организован, Блейн. Никто. Даже Смерть. Хотя Смерть стильная, потому что никогда не выходит из моды. Но в половине случаев в госпиталях вырезают не ту почку, и я даже не шучу.
Возможно, Курт не шутит насчёт почек, но Блейн всё равно улыбается. Потому что, хотя Курт явно живёт в своём собственном мире, он всё равно как-то запомнил его имя.

*

В длинном списке неудачных решений Блейна – а этот список действительно длинный и включает потерю девственности самым неправильным образом, а именно пьяным и совершенно не запланированным – увлечение странным парнем, которого он облил кофе, далеко не самое неудачное. Хотя тот факт, что странный парень управляет похоронным бюро, а отец Блейна умирает, определённо подвигает его ближе к верху списка. Возможно дополнительные очки причитаются ему ещё и за ту часть, где Блейн околачивался около ужасного кофе-автомата в госпитале намного дольше, чем было нужно, надеясь увидеть его снова в те дни, которые оказались последними днями болезни его отца.
В итоге он просто сдаётся и ищет его в телефонном справочнике. Это не странно. У Курта свой бизнес, он назвал ему своё имя. И, ну, обстоятельства…

*

Секретарша Курта устрашающа.
– Позволь мне сказать это насколько возможно прямо, – говорит она. – Ты хочешь оставить сообщение для моего босса с приглашением на кофе, потому что у тебя фетиш на мальчишеские сопрано, но ты хочешь избежать тюрьмы?
– Ммм… только часть про кофе, пожалуйста? – просит Блейн, напуганный и сбитый с толку.
– Ты симпатичный?
Блейн мямлит что-то нечленораздельное.
– О мой бог, что это с ним и некомпетентными геями?
– Мм…?
– Не волнуйся, сладенький, я непременно передам ему твоё сообщение в течение нашего танцевального перерыва в два часа.
Она вешает трубку, прежде чем Блейн успевает ответить.

*

Курт не перезванивает. И Блейн не предпринимает других попыток.
Тут слишком много драмы, его мать плачет, и они ждут, когда состояние отца станет достаточно стабильным, чтобы можно было забрать его домой умирать. Это изнурительно, и Блейн по большей части чувствует свою вину за то, что до сих пор не знает, как найти контакт или предложить прощение человеку, которому похоже этого не нужно, по крайней мере, не от него. Его мать предсказуемо разбита, его брат снимается в фильме и не может приехать домой, и в основном Блейну просто одиноко.
Он старается вздохнуть и просто смириться со всем этим. Наверное, такие дела должны совершаться в одиночестве.

*

– О мой бог, – говорят они одновременно, когда оказываются лицом к лицу на встрече для организации похорон после того, как его отец умирает.
Блейн никогда не видел свою мать такой смущённой. Смерть, решает он, очень, очень глупа.
– Ваш сын пролил на меня кофе пару недель назад, так что мы виделись мельком. Обещаю не держать это против вас в это трудное время, – говорит Курт, слегка наклоняясь, чтобы удостовериться, что он поддерживает зрительный контакт с матерью Блейна. Каким-то образом, она ему улыбается.


*

– Это не должно быть так неловко, – шипит на него Курт позже, когда они оставляют её одну с секретаршей, с которой Блейн разговаривал по телефону, для выбора гроба.
– Да, для такого уровня неловкости обычно хорошо бы по крайней мере переспать, – выдаёт Блейн, прежде чем закрыть рот ладонью.
Курт смеётся, высоким совершенным перезвоном:
– Люди говорят и более ужасные вещи о сексе, который у них был или не был в процессе планирования похорон. Не волнуйся об этом.
– Спасибо, – выдыхает Блейн. – Ты получил моё сообщение?
– Я получил сообщение. Я предполагаю, что оно соответствовало твоим намерениям, а не твоей формулировке благодаря чудесным способностям моей прекрасной Сатаны…
– Сатаны?
– Сантаны. Прости. Юмор управляющего похоронами. И я был бы рад снова на тебя налететь…
– Но я не должен был звонить?
– Похорони своего отца. Помоги своей матери. Мы поговорим об этом, когда для этого придёт время.
– Хорошо, – соглашается Блейн, благодарный не только за какое-то разрешение вопроса, но и за простую инструкцию.

*

Курт очень, очень хорош в своем деле, думает Блейн, наклоняясь над гробом своего отца для лучшего обзора. Его лицо не лишилось морщинок, которые имело при жизни и его галстук идеально повязан, лучше, чем отец мог бы повязать сам.
Когда он находит момент, чтобы избежать веса матери на своей руке – он любит её, но не имеет никакого желания быть человеком, от которого она теперь будет во всём зависеть – он говорит об этом Курту.
– Я меня прекрасная команда, – отвечает Курт. – Я удостоверюсь в том, что они это узнают.
– Это, наверное, похоже на планирование свадеб, – говорит Блейн. – Только никто тебе не рад.
– Люди ненавидят организаторов свадеб. Я, по крайне мере, ничего не порчу и не потакаю тому, чему не следует.
Блейн смеётся, стараясь, чтобы смех звучал хрипло и почти беззвучно.
– Иди делай тяжёлую работу, выполняя свои обязательства, и перестать флиртовать со мной, – приказывает Курт.
– Неуместно, да?
Курт просто качает головой и отходит.

*

Блейн наконец ощущает потерю отца той ночью, когда, запершись в своей детской комнате, отчаянно пытается написать панегирик, избегая при этом рассказа о смертельной болезни или разговоров о себе. В конце концов, он просто начинает писать о том, как трудно написать панегирик, пока ему не удаётся найти верных слов. Хотя на следующий день на похоронах он даже не вынимает речь из кармана и вместо этого говорит по памяти, и улыбается себе, пересчитывая всех людей, которыми он хотел, чтобы был его отец, и, в свою очередь, всех людей, которыми он хотел быть для своего отца.
– Мы с отцом не разговаривали много. Не о чём-то значительном, – говорит он. – Мы говорили о спорте. Он спрашивал о моей жизни в Нью-Йорке и не задавал дополнительных вопросов, а я не предоставлял ему достаточно информации для их возникновения. Мы не были любителями поговорить, он и я, и я думаю, он считал, что откровенные беседы подрывают его мужественность. Он бы посмеялся надо мной и обвинил в подобном заключении моё образование. Но если основу наших отношений составляли не слова, то они основывались на стремлениях. Я верю, я должен верить, что он всегда хотел быть лучшим отцом, и я знаю, что всегда хотел и до сих пор хочу быть лучшим сыном. И потому что мы знали об этом, всё остальное не так важно. То, что мы не нуждались в словах во всей их ненадёжной красоте, чтобы любить друг друга, наполняет меня гордостью. И заставляет ещё больше скучать по нему, по этой странной силе и иногда волшебству, которое он приносил в мою жизнь.
В конце церковного зала, у дверей, предназначающихся, по мнению Блейна, для выхода невест, он видит, как Курт наклоняет голову, тепло улыбаясь.

*

Спустя три недели Блейн напевает себе под нос, выезжая на маленькую парковку похоронной конторы. Это великолепный день раннего августа, когда неумеренный жар солнца смягчается порывами ветерка и сиянием голубого неба. Он чувствует себя лёгким и твёрдо намерен извлечь всё лучшее из своей глупой увлечённости организатором похорон своего отца. По крайней мере, его плохие решения с годами становятся забавнее.
Он весело заходит внутрь и барабанит пальцами по стойке ресепшна, за которой сидит Сантана.
– Ты пришёл на свидание? – спрашивает она.
– Неееет, – Блейн тянет это слово, пытаясь придумать, что бы сказать дальше, потому что Сантана его пугает – Я здесь, чтобы пригласить его на свидание.
– Тогда ладно.
– Так что, – Блейн знает, что искушает судьбу. – Грубая прямота заставляет тебя втянуть когти?
– На самом деле, это безрассудство и глупость, – отвечает Курт, спускаясь по лестнице позади него и останавливаясь на нижней ступени.
– А, – глупо отзывается Блейн.
– Поднимайся, поговорим.

*

– Ты живёшь здесь, – удивлённо произносит Блейн, когда они поднимаются по лестнице, и там оказывается просто обычный дом.
– Это моя гостиная, да, – говорит Курт, вводя его в просторную комнату с книгами и превосходными телевизором и стерео системой.
– Ты здесь живёшь, – повторяет Блейн.
– Да. Есть причина, почему их называют похоронными домами, Блейн.
– Я думал, это просто НВО.
– О да, – сухо говорит Курт. – “Клиент всегда мёртв”. Обычно это не всплывает до второго или третьего свидания.
Блейн поднимает руки:
– Прости, я не хотел…
– Сядь, – Курт показывает на диван. Сам он садится на другом его конце напротив Блейна.
– Такое ощущение, будто меня сейчас будут отчитывать, – в некотором замешательстве произносит Блейн.
– Так и есть. Я никогда не проводил похороны, или проводы, или поминки, чтобы кто-нибудь не клеился ко мне. Знаешь, почему? Потому что это то, что делают скорбящие люди. Они трахаются. Без обязательств. Потому что это напоминает им о том, что они живы. Я очень рад провести и подготовить похоронные церемонии, неважно насколько они безумны во всей своей путанице с дальними родственниками, но я никогда, вообще никогда, не хочу играть в этой истории большей роли.
– Мы встретились ещё до...
– До чего? До того, как твой отец заболел раком? До того, как ты приехал домой ожидать его смерти? Горе не ждёт, пока человек умрёт, Блейн.
Блейн делает глубокий вдох.
– Понятно, – говорит он, потому что это справедливо, и, пока Курт продолжает говорить, у него всё ещё есть надежда.
– Далее. Я живу в похоронном доме. Я работаю по странному графику с мёртвыми телами и скорбящими людьми. Я должен всегда находиться здесь, потому что это необходимо в моей работе. Я не могу пойти выпить с кем-нибудь кофе, не подумав о том, смогут ли они выдержать ночь здесь после минета, на три этажа выше комнаты, где мы бальзамируем тело. Прошу прошения за подробности, но ты пытаешься мило общаться со мной, потому что ты растерянный горячий парень, который пролил кофе на одну из моих любимых вещей из Zara – и я знаю, что это просто верхний уровень торгового центра, но их модели соответствуют моим меркам с точностью до миллиметра и их пиджаки делают меня похожим на кинозвезду – но всё не так просто. Я не могу играть в эту игру с тобой – и ни с кем – если я не знаю, боишься ли ты призраков или прекратишь ли ты когда-нибудь бежать от своего мёртвого отца.
– Я не боюсь привидений, и, мне кажется, ещё слишком рано предполагать, что я хочу сделать тебе минет.
– Ты точно хочешь. Твои глаза тебя выдали.
Блейн смеётся:
– Я не хочу играть с тобой в игры. Или обманывать тебя. Я просто хочу поужинать с тобой. И этот дом, твой дом, он очень красивый.
Курт улыбается, и Блейн заворожен тем, что это смущённая улыбка.
Когда он спрашивает, согласен ли на это Курт, всё, что он получает в ответ, это кивок, и ему едва удаётся сдержаться, чтобы не вскричать от радости.

*

Они ужинают один раз, второй, и третий. В итальянском ресторане, потом французском, и третье свидание заканчивается тем, что сидя в катафалке они съедают по бургеру в вощёной бумаге по дороге к дому, откуда нужно забрать труп, потому что тайминг Смерти отстой, и таким образом это свидание также становится для Блейна первым разом, когда он дотрагивается до мёртвого тела, не принадлежащего его отцу.
– Это было странно? – спрашивает Курт на обратной дороге.
Блейн качает головой:
– Хотя мне немного не по себе из-за того, что при этом от меня разило Баг Маком.
Курт смеётся. Они всё ещё даже не целовались.

*

Блейн проводит всё больше и больше времени у похоронной конторы. Это не значит, что он таким образом избегает горя матери или игнорирует оставшиеся дела отца, в которых намного больше бумажной работы, спешки и ожидания, чем он мог предположить.
Курт, похоже, не против, но только из-за огромного количества странных людей, задействованных в его работе.
Его сводный брат Финн работает на катафалке, когда у Курта нет времени или желания; Шугар агент местного флориста. Она шумная и вечно сорит деньгами, ей нравится лопать жвачку в направлении Блейна, и она настолько странная, что, если бы он был натуралом, то скорее всего пригласил бы её на свидание.
Есть ещё Лорен и Майк, два гробовщика, работающие под началом Курта, и Юник, которая помогает с макияжем в по-настоящему сложных случаях, и в основном она говорит о себе в третьем лице. А также Мерседес, которую Курт приглашает петь на некоторых церемониях; Арти, контактирующий с внеконфессиальными кладбищами в пределах двух сотен миль; Бриттани, которая встречается с Сантаной и любит приносить очень странные корзиночки кексов в честь праздников, о которых Блейн никогда не слышал и почти уверен в том, что они не существуют; и Пак, который чистит бассейн.

*

Бассейн удивляет Блейна не на шутку.
– У тебя есть бассейн.
– Я живу в центре Огайо и никогда не могу выбраться в отпуск. Конечно, у меня есть бассейн. Сантана плавает здесь время от времени, но не тогда, когда мы принимаем клиентов.
– Разве это не нарушение кодекса здравоохранения или что-то вроде того?
– Сказал тот, кто предложил есть фаст-фуд в моём катафалке.

*

Не только бассейн не оказывается шуткой; танцевальные перерывы в два часа дня тоже существуют. Сантана громко врубает стерео, когда в бюро только «свои», и отрывается под любую музыку от «Daft Punk» до «Guns ‘n’ Roses».
В первый раз, когда это случается в его присутствии, Блейн откровенно пялится, но не на неё, а на Курта, который в свете, просачивающемся через стекло входной двери, улыбается ей.
– Ты счастлив здесь, – мягко говорит Блейн, и его голос каким-то образом слышно сквозь музыку.
– Разумеется, счастлив, – удовлетворённо говорит Курт, как будто Блейн прошёл ещё один тест.

*

Они впервые целуются той же ночью, стоя в гостиной Курта. Каждый раз, когда они отрываются друг от друга, один из них снова тянется за большим, пока Курт не выводит Блейна вниз по лестнице, подталкивая его в грудь и заставляя идти задом наперёд до входной двери, где они целуются снова.
– Ты должен идти, – говорит Курт. – Или я попрошу тебя остаться.
– Это было бы так плохо? – спрашивает Блейн.
– Нет, да, пока нет, иди, – выдыхает Курт, проводя носом по его лицу, прежде чем наконец вытолкнуть его за дверь.

*

– Кажется, я встречаюсь с организатором папиных похорон, – говорит Блейн матери следующим утром за завтраком. Это звучит так абсурдно, когда он произносит это вслух, что они оба начинаются смеяться и не могут остановиться, пока смех не переходит в слёзы. На ланч у них скотч и блинчики, и они пьяно смотрят старые семейные фото.
Этой ночью, прежде чем идти спать слишком рано из-за чересчур большого количества выпитого скотча, он пишет Курту: «Тебе когда-нибудь говорили, что ты во всём прав?»
«Не достаточно часто,» – приходит ответ.
Когда Блейн просыпается утром, он шокирован, обнаружив, что спал в одиночестве. Что бы ему ни снилось, он чувствует себя любимым, как никогда прежде.

*

Парковка забита машинами, и он видит ещё несколько, подъезжая к дому. Это какая-то служба или вроде того, и он должен был свериться с тем расписанием, которое дала ему Сантана.
Но он уже здесь, и решает просто пойти послоняться поблизости, никому не мешая. В любом случае никого не волнует лишний человек на поминальной службе. Курт говорил ему, что часто можно заметить, как кто-нибудь пересчитывает людей снова и снова, будто это имеет такое же значение, как количество друзей на Фейсбук.
Кто бы ни пел на этой службе, это совершенно точно не Мерседес. Это исключительный голос, и когда Блейн думает, что уже определил его диапазон, он берёт такие ноты, которые раньше казались ему невозможными. Когда он наконец отодвигает край занавески, чтобы проскользнуть в комнату, он почти задыхается, увидев поющим Курта, глаза которого закрыты, а голова запрокинута к небесам, в которые, как он говорил Блейну, он не верит.
Позже, когда всё кончилось, но скорбящие пока ещё общаются, Курт проскальзывает к нему и обнимает за талию. Блейну удаётся только прошептать ему на ухо:
– Я люблю все твои секреты.

*

Курт, открывает Блейн в последующие недели, имеет много странных хобби.
Да, он поёт и шьёт, это вероятно совершенно обыкновенные занятия, даже если он использует их в своём тревожащем-большинство-людей бизнесе.
Но ещё он держит крыс. Блейн знает об этом, потому что Курт наконец впускает его в свою спальню, на ещё один этаж выше прекрасного похожего на башню строения на вершине похоронного дома.
– Они похожи на меня, – однажды объясняет Курт, позволяя одной из них перебегать вперёд-назад по его рукам, когда они сидят в паре кресел; у Блейна до сих пор нет доступа к кровати Курта и чему-то большему, чем поцелуи. – Люди думают, что они приносят смерть. Но на самом деле это блохи. С крысами всё в порядке. Это не их вина, что они продолжают изменять мир, – он поднимает глаза на Блейна и моргает. – Ещё они очень умные.
Он протягивает крысу Блейну, который рассеянно думает, что его бы меньше взволновало, если бы Курт передал ему ребёнка, а ведь он даже не особенно любит детей. – Что я… как мне её держать?
Курт склоняет голову, глядя на него, как будто не понимает вопроса:
– Как крысу. Она сама покажет тебе, куда хочет идти.
Блейну интересно, последний ли это тест.

*

Одна из крыс умирает.
Когда Курт говорит об этом Блейну, тот спрашивает её имя.
– Я не даю им имён.
– Почему?
– Потому что это крысы. С чего бы им хотеть имя от меня?
– Но…
– У них точно есть свои крысиные имена. Они очень общительные. Но не мне их знать, Блейн. Их всех зовут Крысами.
– Ладно.
– Ты думаешь, что я странный.
Блейн смеётся:
– Нет. Я думаю, что возможно ты единственный, кто нормален.

*

Крысу хоронят на заднем дворе, недалеко от бассейна, в ряду с другими маленькими крысиными могилками под деревом. Курт просит Блейна прийти на погребение, и Блейн с удивлением видит там группу детей и рыжую женщину с глазами, как у Бэмби, явно их учительницу. Курт представляет ему Эмму и объясняет, что он всегда даёт ей знать, когда одна из Крыс умирает, чтобы она могла привести своих учеников и рассказать им о смерти.
– Похоронный дом кажется их родителям слишком пугающим, – сообщает Курт. – Но они считают, что пусть лучше дети посещают мои странные Крысиные похороны, чем им придётся самим объяснять природу всеобщей смертности на примере золотых рыбок и сливных бочков.
После дети с визгом носятся по двору, играя в салки, пока Эмма мило болтает с Блейном и Куртом, внимательно следя за тем, чтобы никто из её подопечных не подходил близко к ограждённому бассейну.

*

– Останься, – выдыхает Курт ему в рот этой ночью, когда Сантана заканчивает работу. Блейн может только кивнуть, счастливо и устало, чувствуя себя странно, но полным желания.
Он наблюдает за тем, как Курт гасит свет в деловой части дома и следует за ним по главной лестнице; они оба перепрыгивают через ступеньки.
– После того как я запираю двери внизу на ночь, я пользуюсь только задней лестницей, – объясняет Курт. – Но я не думаю, что мы будем выходить куда-то до утра.
Блейн даже не знал о существовании задней лестницы, и ценит упоминание ещё одной интимной детали.
Они едят на кухне Курта, за которую он извиняется.
– Это очень в стиле семидесятых, я знаю, – он трогает пальцами ног оранжевый восьмиугольный узор линолеума. – Но у меня никогда нет времени, а он тёплый. И я всё никак не могу собраться его поменять.
– Всё в порядке, – мягко говорит Блейн.
Курт делает им на удивление простую путанеску, которую они едят из одной большой миски, сидя рядом.
– Как в “Леди и Бродяге”, – говорит Блейн.
– Никаких поцелуев с лапшой. А ещё, я Леди.
Блейн запрокидывает голову и смеётся.
Курт счастливо вздыхает:
– Это приятный звук.
– Ты просто щёголь.
– Только немного, – говорит Курт и опускает свою вилку. – Когда ты уезжаешь домой?
– Что?
– Когда ты уезжаешь? Я знаю, что Нью-Йорк ждёт.
– И он может ждать дальше.

*

Они целуются, мокро и странно, по пути в спальню Курта, лестница кажется ненадёжной в темноте.
– Жди здесь, – говорит Курт, прикладывая палец к губам Блейна, когда они добираются до его спальни. Он уходит туда, в темноту, и Блейн слышит глухой звук прижимаемой ткани, прежде чем Курт зажигает тусклый свет лампы на прикроватном столике.
– Я накрыл крыс, – объясняет он. – Ради сохранности твоего и моего рассудка. А ещё им нужно поспать.
Блейн негромко смеётся и ждёт позволения пересечь комнату, Курт сбрасывает жилет и расстёгивает верхние пуговицы своей рубашки, прежде чем протянуть руки к Блейну.
– Иди сюда, – тихо говорит он.
Они целуются, обнявшись, пока Блейн не обхватывает ладонями лицо Курта, наклоняя его голову так, как нужно.
– Осторожно, – выдыхает Курт. – Кто-то может подумать, что ты влюблён.
– И будет прав, – отвечает Блейн, и это кажется трудностью, потому что Курт прав насчёт проблемы отношений на расстоянии, а Блейн знает, как Курт предан этому месту, этому делу, этому дому, и крысам.

*

У Курта потрясающе мягкая кожа и Блейн много раз проводит своим лицом по его животу, целуя наугад, не в состоянии решить, что он хочет сделать с ним, помимо того чтобы сдержать старое обещание минета.
Каждое решение, принимаемое Блейном, каким-то образом встречается хриплым восклицанием или радостным смехом, и его изумление удваивается, когда, после того как Курт был податливым и открытым под ним, он вдруг переворачивает Блейна и прижимает к кровати своим телом, одной рукой нажимая на его грудь, а другую опуская к его заднему проходу.
– А ты был таким милым только что, – задыхается Блейн, а потом стонет.
– И ты прекрасно доказал, что стоишь моего внимания, – поддразнивает Курт, прежде чем прикусить губами кожу на его горле.
– Почему ты идеальный? – спрашивает Блейн, зная, что потеряет способность говорить очень, очень скоро.
– Потому что я странный, – лукаво произносит Курт, как будто Блейн должен был всегда знать ответ.

*

Утром Блейн просыпается из-за солнечного света и звуков, которые крысы издают в своём жилище. Курт сидит на краю кровати, обнажённый, и ест руками ломтики канталупы из миски.
– Ты вернёшься? – тихо спрашивает Курт, посасывая кусочек дыни.
Это много. Блейн никогда не просыпался в похоронном доме со стаей крыс утром после того как его мозги были расплавлены сексом с таким изящно необузданным созданием, как Курт, и ему хотелось бы насладиться всем этим прежде чем иметь дело с обещаниями, которые они вроде бы дали прошлой ночью.
– В юности я ненавидел этот город, – говорит он, потому что это правда и не является ответом.
– Я тоже.
– Почему же ты остался?
– Моя мать умерла, когда мне было восемь. Я сидел с ней у её кровати. Они думали, что я не позвонил им, когда она скончалась, потому что не понял этого.
– Но ты понял.
Курт кивает:
– После этого, когда что-то случалось, мне приходилось с этим разбираться. Я организовал похороны сестры нашей преподавательницы, когда мне было пятнадцать. На них был шоколадный фонтан, который, поверь мне, имел смысл, но сейчас не в этом суть. В выпускной год в автомобильной аварии погибла наша одноклассница, и… мы даже не были так уж близки. Я имею в виду, мы вместе были в хоре, мы были знакомы, но меня попросили рассказать об этом школе по громкой связи. Потому что это то, что я делал. Это то, что я делаю. Мой папа умер, когда я был на первом году обучения в колледже, я был абсолютно раздавлен, и, когда всё стало казаться невыносимым, Финн выкупил мою половину гаража, и я купил это место вместе с пожизненным обязательством, и с тех пор оно было для меня всем.
– И ты перестал ненавидеть этот город.
– У меня есть мои работники и мои крысы, бассейн, дети Эммы. Ты. И, только между нами, если ты считаешь, что видеть своих одноклассников потолстевшими и облысевшими на встречах выпускников круто, управлять похоронным домом в своём родном городе просто потрясающе.
Блейн почти давится, так сильно его разбирает смех, и Курт засовывает кусочек дыни ему в рот, когда он опрокидывается на кровать. Он прожёвывает и проглатывает его, чувствуя как сок стекает по горлу, а Курт садится на него сверху.
– Ты когда-нибудь был счастливее? – спрашивает Курт.
– Что?
– Прямо сейчас, был ли ты когда-нибудь счастливее? Я вижу, что твои щёки болят от того, как сильно ты улыбаешься.
– Это не единственное, что у меня болит.
– Отвечай на вопрос, – говорит Курт, угрожая ему ещё одним куском дыни.
– Никогда, – отвечает Блейн, увереннее, чем когда-либо.
– Тогда останься.
– Мне придётся найти работу и разобраться со своей жизнью в Нью-Йорке и…
– У тебя же нет там тайной жены? Скажи, что у тебя там нет жены.
– Нет! Я просто – я даже не знаю, что буду здесь делать!
– А как же я? – надувается Курт.
– Я о работе.
Курт приподнимает бровь, и Блейн снова начинает смеяться.
– Да, – говорит Блейн, успокоившись.
– Да – что? – дразнит Курт.
– Да, пожалуйста; да, господин; да, мой изысканный принц крыс и самый стильный похоронный директор во всей зоне Североамериканского восточного времени, я останусь в этом омерзительном городишке, который скрывал столько жизни, сколько я даже никогда не мог вообразить, – на одном дыхании выдаёт Блейн, изумляясь себе и чрезвычайно радуясь Курту, и их наготе, и липко-сладкому кошмару канталупы.
– Отлично, – говорит Курт, забрасывая ещё один кусочек дыни себе в рот.
– Отлично? Всё, что я получаю, это отлично?
– Нет, – Курт прижимает липкие пальцы к губам Блейна. – Нет, но это только начало.

@темы: переводы, Клейн, Glee

URL
Комментарии
2014-03-01 в 13:06 

Wildsi
Это странно в той же степени, как и интересно ;) Спасибо!!

2014-03-03 в 02:23 

DressTie
Зрение может стать причиной чтения
Рада, что понравилось)))

URL
   

Дневник DressTie

главная